«В „Ассе“ русские предстают еще более западными людьми, чем мы сами». Профессор Питтсбургского университета Нэнси Конди — о том, как иностранцы смотрят фильмы Сергея Соловьева - Инфолаз
«В „Ассе“ русские предстают еще более западными людьми, чем мы сами». Профессор Питтсбургского университета Нэнси Конди — о том, как иностранцы смотрят фильмы Сергея Соловьева

«В „Ассе“ русские предстают еще более западными людьми, чем мы сами». Профессор Питтсбургского университета Нэнси Конди — о том, как иностранцы смотрят фильмы Сергея Соловьева

Монтажер Вера Круглова, режиссер Сергей Соловьев, старший редактор Александр Блюмин и режиссер-стажер Борис Криницын за монтажом фильма «Асса». Москва, 1987 год

Режиссер Сергей Соловьев умер на 78-м году жизни в Москве. Соловьев снял более 20 фильмов: «Сто дней после детства» (1975), «Асса» (1987), «Черная роза — эмблема печали, красная роза — эмблема любви» (1989) и другие. «Асса» стала символом перестройки — но не только для российского зрителя, смотрели Соловьева и на Западе. Профессор Питтсбургского университета (Пенсильвания), директор программы по изучению России, стран Восточной Европы и Евразии Нэнси Конди рассказала «Медузе» о том, как за границей воспринимают фильмы Соловьева.

— Расскажите, какой фильм Сергея Соловьева вы увидели первым?

— Скорее всего, это было «Семейное счастье» еще в конце 1960-х. А в 1986-м я посмотрела «Чужую белую и рябого» и сразу подумала — о, на этого режиссера стоит обратить внимание. Фильм на меня произвел огромное впечатление. Уже было понятно, что там [в СССР в эти годы] происходит что-то важное.

Я могу про эту картину рассказывать бесконечно, она просто потрясающая — такая изысканная, непредсказуемая. Действие происходит в казахстанской провинции, и хотя очевидно, что фильм снимал русский, со своей имперской оптикой, он с большим почтением относился к казахской культуре, ее нюансам и так далее. С тех пор я следила за Сергеем Соловьевым и не пропускала ни одного его фильма. 

— Насколько вообще Соловьев известен за пределами бывшего СССР?

— Я бы сказала, что его фильмы — обязательный пункт университетской программы и для бакалавров, и тем более магистров, которые занимаются дисциплиной . Особенно для тех, кто интересуется рок-музыкой, поп-культурой вообще.

Кроме того, есть еще одна категория зрителей — любители так называемого культового кино, Соловьев — идеальный пример для этого типа фильмов. В любом уважающем себя западном университете, где есть факультет славистики или киноведения, кто-то в любом случае о Соловьеве слышал. С одной стороны, это, конечно, элитный продукт, но с другой — в университетах учатся довольно много людей [которые могут о нем знать]. Так что Соловьев не массовая культура, но среди образованных людей он довольно известен. 

— В России первая ассоциация с Соловьевым — это перестройка, и я был уверен, что вы в ответ на вопрос о первом увиденном его фильме вспомните «Ассу» или что-то еще из этой трилогии — ту же «Черную розу — эмблему печали…». На Западе есть эта ассоциация?

— Понятно, что Запад влюбился в перестройку, в идеалиста Горбачева. Люди думали, что все произведения этого периода прекрасны. Соловьев писал одновременно очень стильную, яркую картину тех лет, показывал их бунтарский дух — и их коррумпированную опасную сторону. Ни того ни другого в западном взгляде на перестройку не было — преобладал либо идеализированный, либо циничный взгляд.

Лучший пример всеобъемлющего подхода Соловьева [к концу перестройки] — это, конечно, «Черная роза», абсолютно бессвязная и беспорядочная. Но ее бессвязность была симптомом эпохи с ее и гламурными, и отталкивающими эффектными визуальными образами.

— Можно ли сказать, что Соловьев более понятен современникам перестройки? Имеет ли он какую-то поколенческую привязку?

— Я думаю, что Соловьев понятен людям любых поколений, потому что он, в самом лучшем смысле этого слова, всегда был подростком. Вот что мне в нем больше всего нравится. Даже в поздних его фильмах — например, в «Нежном возрасте» 2000 года — чувствуется какая-то очаровательная замедленность в развитии. И зрители это ценят — что [взгляд режиссера] не вполне взрослый. Поэтому его популярность циклична — она то уходит, то опять возвращается.

Он не жил так, как положено. Таких русских режиссеров у нас очень ценят. Еще он не только познакомил западную аудиторию с русской рок-музыкой, но и стал отцом русской «новой волны» в кино. И не только русской — Соловьеву мы обязаны и казахской «новой волной», и в какой-то мере якутской тоже. 

— Можно ли сказать, что именно Соловьев познакомил Запад с советской рок-музыкой? Она там прижилась благодаря ему?

— В определенном смысле именно Соловьеву мы обязаны тем, что фильм [Кирилла Серебренникова] о Викторе Цое «Лето» показывали на Каннском фестивале. Но интерес к перестроечной культуре на Западе уже существовал благодаря песням той эпохи вроде «Leningrad» Билли Джоэла. Эстетика фильмов Соловьева и [режиссера фильма «Игла» Рашида] Нугманова была с этими настроениями очень хорошо совместима. И мы, слушая Цоя после того же Джоэла, думали — ого, да это реально отпадная вещь! 

— Для поколения моих родителей Соловьев конца 80-х — это очень «западное» кино в том смысле, что многие из него впервые узнали о людях типа Ника Кейва, которого любит Бананан. Но для западного зрителя это все-таки уникальное русское кино или нечто в русле западной кинотрадиции?

— На западных кинофестивалях — не только в Каннах, но и, например, на «Сандэнсе» — русское кино обычно проходит по двум категориям. Одна — это типичный русский артхаус типа [Алексея] Германа: очень тяжко, ничего не понятно. Другая, к которой принадлежит Соловьев, — это что-то очень яркое и сумасбродное. Все одеты в какие-то нелепые тряпки, пьют и занимаются глупостями.

Из двух режиссеров, которые в конце перестройки и начале 1990-х стали известны на Западе, [Никита] Михалков, конечно, получил гораздо больше всемирной славы [чем Соловьев]. Но чем дальше, тем больше становилось понятно, что его взгляды — весь этот монархизм — несовместимы с ценностями западной, прежде всего американской, аудитории. Я не говорю, что это хорошо — просто так обстояли дела, зрители поняли, что Михалков им не друг. Не то чтобы Соловьев для них был таким «хорошим Михалковым» — и он сам из семьи , так что его репутация, по идее, для западного зрителя тоже не безупречна. Но он представлял совсем другую русскую культуру — карнавальную, без этой мрачной михалковской имперскости. 

— В России есть стереотип — возможно, неверный, но он существует, — что есть две мировые литературные знаменитости, Толстой и Достоевский. Даже Пушкин сугубо русский классик, потому что он понятен только русским. Если фильмографию Соловьева поместить в этот спектр, то какие его фильмы будут Толстым и Достоевским, а какие — Пушкиным?

— Это зависит от того, к какому стереотипу [о России] стремится зритель. Цинично говоря, «Чужая белая и рябой» воплощает в себе ориенталистский образ русских как отсталого крестьянского народа, непонятного, но прекрасно-загадочного. С другой стороны, в «Ассе» русские предстают еще более западными людьми, чем мы сами: еще больше рок-н-ролла, наркотиков, преступности, стиля, радикализма и так далее. И Соловьев удовлетворяет оба этих полярных запроса в фильмах, которые вышли с разницей в год. 

— Что зарубежный зритель может узнать о России из фильмов Соловьева?

— Если брать его фильмы как симптомы эпох, в которые они снимались, то Соловьев и в своей жизни, и в своих фильмах двигался от традиционной дидактичности «Семейного счастья» и «Станционного смотрителя» к такой креативной бесшабашности, которая лучше всего воплотилась в «Черной розе — эмблеме печали». А о реальных событиях, которые этому сопутствовали, мы узнавали из газет. Ему хватало смелости отражать в своих фильмах возрастающую абсурдность жизни, скорость которой, по правде говоря, пугала.

В более буквальном смысле между поздними фильмами Соловьева и реальным миром есть непосредственная связь. Бананан — это реальный Сергей Африка. Персонаж Цоя — реальный Цой и так далее. Соловьев отбирал для своих фильмов подчеркнуто карикатурных персонажей, которые при этом существовали и в реальности. К ним относятся и [герой Станислава Говорухина Андрей] Крымов, и даже Валентин Компостеров из «Дома под звездным небом» в исполнении [Александра] Баширова.

Но на вопрос о познавательности фильмов Соловьева, как и любых других, я отвечу как всегда отвечаю американским студентам: это К-И-Н-О, а не документалистика. Не забывайте об этом. 

— Что из фильмов Соловьева труднее всего объяснить иностранцу — какие-то реалии советской жизни, его стилистику или что-то еще?

— Пожалуй, контекст ранних работ — но это только мое мнение, относитесь к нему как хотите. Например, в «Семейном счастье» за всем этим респектабельным фасадом классики бурлит сырая закваска оттепели, которой мы и обязаны этим творческим взрывом, — но на экране ничего этого нет. Ничего, что происходит за кулисами, в котельных, без дополнительных объяснений не понять.

К «Черной розе» содержимое этих самых котельных уже выплескивается наружу и держать лицо уже нет никакой необходимости. Колготки в сеточку, сигареты, наркотики и рок-н-ролл объяснять не надо — это и так всем понятно.

Беседовал Алексей Ковалев

error: Content is protected !!